Понедельник 5 Декабрь 2016, 17:34
Серьёзные пробки
Главная страница > Новости > Интервью > Геннадий Хазанов о цензуре и юморе

Геннадий Хазанов о цензуре и юморе

16 октября 2008 09:23

Нужна ли нам цензура? Кто сегодня смешит народ? И над чем народ смеется? Об этом и многом другом мы разговариваем с Геннадием Хазановым, легендой советской эстрады. Сегодня он художественный руководитель Московского Театра эстрады, а также советник президента по вопросам культуры. Кроме того, он мудрый человек с безупречным чувством юмора и не из ханжества или славы ради ратует за цензуру в средствах массовой информации.

Геннадий Викторович, вы заметили, как стало много юмористов? На каждом канале своя передача, еще и не одна. Кого из них вы считаете коллегами? И почему вас мы видим крайне редко?

Хороший вопрос. Я, вы правильно заметили, давно не занимаюсь этим. Осознанно! Потому что гениальная формула «не навреди» для меня является основополагающей. Если допускать, что смех лечит, то он же и калечит, когда ты начинаешь смеяться над вещами, над которыми, в принципе, нельзя смеяться. Согласитесь, теперь уже и не надо быть особенно смелым, чтобы крыть матом прямо со сцены, снимать штаны и публично раздевать женщин, но к правде жизни это не имеет никакого отношения. А вот слово «стыд» — еще никто не отменял. Но многие о нем позабыли — появилось много пошлого и откровенно бесстыдного. Я без фанатизма отношусь к советским временам, многое было недоступным. Но помимо пресловутых идеологических ограничений существовали вкусовые ограничения. Зрителя ограждали от пошлости и бесстыдства. И это было правильно. В начале 90-х разрешили все. На зрителя хлынул поток мерзости и нечистот. И каждому хотелось «кайфануть» от вседозволенности. Все это время я одного не мог понять, почему не срабатывает элементарное чувство брезгливости?

Вы считаете, что цензура изменит ситуацию?

Сегодня потребитель требует незамысловатых скабрезных шуток, потому что он уже к этому приучен. В перерывах на рекламу, когда сопротивление его равно нулю, на него вываливают поток очень правильных, продуманных роликов, предлагающих купить то и это. И вот мы, не переставая ржать и материться, бежим опустошать полки магазинов. Все-таки телевидение не только развлекает, но и формирует гражданскую позицию. Оно должно вещать в рамках общечеловеческих ценностей. Многие мои друзья перестали смотреть телевизор.

Откуда же они получают новости?

Слушают серьезное радио. Это такая прививка, я вам скажу. Не смотрите месяц телевизор, у вас и времени прибавится, и голова поздоровеет.

Вы задумывались над социальной природой смеха? Почему этот инструмент так привлекателен?

Смех — это опасный острый инструмент. И когда его изготавливают потоком, качества просто не может быть. Посмотрите, что осталось на нашей эстраде от прошлого? Хватит десяти пальцев, чтобы пересчитать. Это штучные вещи, почти все от Аркадия Исааковича Райкина, сделанные с большим вкусом. Я никогда не мог понять людей, которые решаются на постоянные передачи. Это удалось только ребятам из «Городка», только они удержали планку. Есть у них и чувство меры, и чувство стыда. Видно, что им самим это нравится…

«Камеди клаб» тоже получают большое удовольствие от себя.

Но этого мало. Хотя большому количеству зрителей нравится. Шутки ниже пояса — торжествующая самоуверенность. А где сейчас не так? Ребята, так нельзя, потому что если ты вывалил перед всеми свое хозяйство, то завтра тебе вываливать будет нечего. Поверьте мне, пожилому человеку, это пришло от самодеятельности и от легких денег. Сегодня он под одобрительное ржание обгаживает публику. А завтра он уже колесит на «Хаммере», и у зрителя складывается впечатление — чтобы в этой жизни как-то преуспеть, надо всех крыть матом. На ребят свалились сумасшедшие деньги. Ребята поверили, что они великие.

А Максим Галкин, как вы к нему относитесь?

К нему можно по-разному относиться, и даже не любить. Но у него все-таки серьезное филологическое образование, и гонорары не меньше, а иногда и больше. Он пашет будь здоров. Иногда специально завышает цену, чтобы отказались от его выступления, но его покупают, и он становится все дороже и дороже. Мог бы погрязнуть во вседозволенности, и он часто проходит на грани, но у него всегда есть предел, ниже которого он не опускается, не позволяет воспитание.

Кого бы вы еще отметили?

Мне жалко, что проматывает свой талант Андрюша Данилко. Я очень его люблю, он уникальный мальчик, редкого дарования. Что с ним сделалось? Он приходит в театр на сольный концерт — у него18 охранников. Я его спрашиваю: «Зачем тебе столько? Ты что президент? Или на вышке нефтяной сидишь?» Они мне говорят: так надо. Кому надо? Той структуре, которая мгновенно пристраивается сзади, как только чует деньги.

Наш юмор востребован за рубежом?

Юмор — это такая глубоко национальная штука. Он связан с языком, с менталитетом. Его нельзя вывозить из страны. Шутки не переводятся. Мне кажется приземленным немецкий юмор. Английский кажется сухим. Но кто гарантирует мне точность перевода. Вот Бени Хил — это английский юмор? В таком случае, это очень тактично. Но в нем нет вкуса.

Кто наиболее к нам близок?

Итальянцы. В них есть сердечность.

А американцы?

Не знаю. Редкий талант Вуди Ален, но его книг, например, я не понимаю. То, что он делает в кино, мне очень нравится. Но больше я не знаю никого, кому бы нравилось.

А как же американские ситкомы, разве они не экспортируются?

Вы имеете в виду «Няню»? Наши просто сделали другое кино. Они так талантливо выдвинули отношения этих двоих на первый план, что даже никто не заметил абсурдности существования дворецкого. Дворецкий — это, простите, кто? Кто такие гувернеры, я знаю и личных секретарей знаю. А дворецкий уже и на Западе дикость. «Няня» получилась хороша, но они загубили ее бесконечными повторами.

 А вам не жаль Анастасию Заворотнюк? Она всегда теперь будет няней Викой.

Я, в отличие от вас, думаю, что ей повезло тотально, она вытащила свой счастливый билет. Так звезды сошлись, и «няня» — это тот максимум, которым ее природа наделила. Шлейф, который она тащит за собой, получив всенародное признание, мне очень хорошо знаком. Я сам прошел эту дорогу сполна. Этот ярлык, который прилепился, потом очень сложно оторвать. Я потратил на это всю свою жизнь.

 Вы имеете в виду студента «калинарного» техникума?

Да. Вот вам еще одно подтверждение языковой составляющей юмора. Нигде больше над студентом не смеялись. Этот «студент» душил меня всю жизнь. Коллеги говорили: чего ты мучаешься, народу нравится, а я-то знаю, что надо развиваться, нельзя жить одной удачно сыгранной ролью. Наступает момент, когда это становится невыносимым. И я стал потихоньку выныривать к другим темам, но зал ничего другого слушать не хотел. Требовалось что-то простое, действующее немедленно, как самогон, любая попытка предложить вино уже не имеет успеха, потому что так не вставляет. Я хотел доказать, что могу делать что-то глубже, тоньше, что есть разные способы проявить себя, я потерял значительную часть аудитории, но те, кто остался, они со мной до сих пор. Я же не играю трагических ролей, все мои роли находятся в комедийном поле, но они чуть шире, чуть глубже, чуть динамичнее, и кто-то не готов это воспринимать. Я люблю русскую академическую школу, где все реалистично, все мотивировано и понятно. Наши спектакли идут по десять лет с аншлагами, в отличие от «Чикаго».

А что произошло с «Чикаго»?

Провалился. Я всегда говорил, в рыночное время спектакль, который играют ежедневно, — не выживает. Это не Бродвей, где все мюзиклы рассчитаны на туристов. Там туристы идут на Бродвей, а у нас туристы идут в Большой театр, потому что это бренд. А в Америке никакого Большого театра нет. Там есть «Метрополитэн» и Бродвей. И все. Куда идти туристу? На Бродвей. А зачем у нас туристу идти на русский мюзикл, да еще и на русском языке, если его можно посмотреть на Бродвее?

Зачем же их ставят?

Вы, правда, хотите это знать? Первое — волюнтаризм. Один говорит другому: «давай что-нибудь замутим». Другой говорит: а давай! Второе — есть возможность заработать или украсть. Не боги сметы составляют. На костюмах, на декорациях на «промо», размещая все это у своих друзей по очень приличной цене, да еще и получать откаты. Для нефтяной корпорации 10 млн долларов — это не деньги, а для мюзикла это год оплаченной работы. Только с мюзиклом «Чикаго» все было по-другому. Там Филипп попал в очень тяжелую ситуацию. Алла ежевечерне доплачивала свои деньги за аренду театра. И в конце концов сказала мне: помоги закрыть этот чертов мюзикл. А Филипп, это же большой ребенок, он умолял мюзикл не закрывать. Я ему сказал: что ты мне говоришь, иди к Алле, это ее деньги. Это к ней ты каждый вечер залазишь в карман. А поначалу все было замечательно: деньги лились рекой, сумасшедшие гонорары солистам, костюмы и декорации — все с помпой, с размахом. Они же думали, что это навсегда. Нельзя играть одно и то же каждый день. То, что происходит каждый день, не привлекательно.

Есть принципы, которыми вы не поступаетесь никогда? Или компромисс всегда возможен?

Я, может быть, скажу непопулярные вещи, но лично мне они очень близки. Нельзя допускать насилия, надо сопротивляться до последнего, бороться за чистоту души. Но и самому чинить насилие тоже нельзя…

Беседу вела Ксения Нифонтова ("Уральский рабочий")
 

Комментариев пока нет Написать?
 

Главные новости

Система Orphus